Мы жили в её квартире. Точнее говоря, в квартире Аллы Петровны, моей свекрови. У Вадима и меня не было собственного жилья. Ипотека, на которую мы подали заявку два года назад, застряла на этапе «одобрено, но средств нет».
Я работала удалённо в кол-центре. Красная помада, которую я купила на прошлой неделе в киоске в подземном переходе, была единственным ярким пятном в моей жизни. Каждое утро, перед тем как начать звонить клиентам, я красила губы. Это был своего рода ритуал.
Алла Петровна терпеть не могла эту помаду.
«Мерзость», — говорила она, морщась всякий раз, когда я заходила на кухню за чаем. — «Ты выглядишь как женщина легкого поведения. Вадим, видишь, как твоя жена раскрашивается?»
Вадим молчал, уткнувшись в телефон. Он работал таксистом, возвращался поздно и всегда был уставший. Дома ему хотелось только покоя и тишины.
Но ни покоя, ни тишины не было.
Были Алла Петровна и моя помада.
Я мыла посуду после ужина. Вадим ушёл на смену, и мы остались вдвоём. Алла Петровна сидела на кухне, пила чай и смотрела, как я оттираю сковороду.
«Ты знаешь, сколько стоит эта краска?» — спросила она, не смотря на меня. — «На эти деньги ты бы могла купить нормальное мясо вместо этих ваших сосисок.»
«Помада стоила двести рублей», — ответила я ровно. — «Я купила её на свои деньги.»
«На свои деньги», — передразнила она. — «А кто тебе платит за эту твою работу? Мой сын! Он приносит деньги в дом, а ты сидишь в наушниках, болтаешь чепуху и красишься.»
Я промолчала.
Это было её любимое оружие: принижать мой доход. Я зарабатывала вдвое меньше Вадима, но платила за продукты и коммуналку, а иногда даже одалживала Алле Петровне деньги, когда её пенсии не хватало.
Однажды я вернулась домой измученная после единственного выхода в офис за неделю, с натёртыми в кровь ногами. Я зашла в квартиру и сняла обувь.
Моя помада, которую я оставила на маленьком шкафчике в прихожей, была покрыта белыми полосами. Алла Петровна тёрла её обо что-то, пытаясь вывести пятно с дверцы шкафа.
«Что вы делаете?» — спросила я.
«А, эта твоя палка для каракулей?» — спокойно ответила она. — «Я выводила пятно с двери. Ты везде оставляешь жирные отпечатки. Не волнуйся. Купишь себе другую. На свои деньги.»
Она произнесла «на свои» с таким презрением, что у меня сжалась челюсть.
В тот вечер я пожаловалась Вадиму. Он лежал на диване с закрытыми глазами и слабо отмахивался от меня.
«Наташа, мама уже старая. Купи себе другую. Зачем такой скандал из-за копеек? Она же добра тебе желает. Если бы ты не красилась так ярко, не было бы проблем. Привыкай.»
«Привыкай», — повторила я.
Что-то сжалось во мне.
Я посмотрела на него, на мужчину, за которого вышла замуж пять лет назад, и вдруг поняла, что он не на моей стороне.
Он был там, на диване.
Нейтрален.
Потом пришли гости: сестра Аллы Петровны и её муж. Я накрыла на стол. Никто не собирался мне помогать.
Я принарядилась, надела любимое платье и накрасила губы.
Моя защита.
Моя маска уверенности.
За столом Алла Петровна улыбнулась гостям и сказала:
«Наша невестка — настоящая актриса! Просто светится. Ей место в театре, а не в колл-центре. Вадим, купи ей билет в театр. Она уже выглядит так, будто накрасилась для сцены.»
Все засмеялись.
Я улыбнулась, хотя от их смеха мне стало дурно.
Гости переглянулись. Тётя Галя, сестра Аллы Петровны, сжала губы.
«Алла, перестань придираться к девочке. Ну накрасилась. Пусть. Она ведь ещё молодая.»
«Молодая?» — фыркнула свекровь. «В её возрасте я уже помогла мужу стать кем-то и построила дом. А она что? Одежда да помада — вот и всё.»
Я взяла салатницу и ушла на кухню.
Вадим не пошёл за мной.
Он остался сидеть, ел и слушал свою мать.
Потом наступил обычный день.
Я работала, а Алла Петровна смотрела телевизор. К пяти часам я пошла на кухню заварить чай и разогреть обед. Я была в наушниках и не услышала, как она подошла.
«Наталья», — строго сказала она.
Я обернулась и вынула один наушник.
Мои губы были накрашены. Я снова подвела их после обеда.
«Снова эта отвратительная гадость», — прошипела она сквозь зубы. «Сколько ты ещё собираешься этим заниматься, Наталья? Тебе тридцать пять лет. Кому нужна твоя такая ротища?»
Её голос был тихим, почти ласковым.
Но каждое слово было наполнено ненавистью.
Я посмотрела на неё и вдруг поняла, что в этот раз не отступлю.
Я открыла рот, чтобы ответить.
Она подошла, схватила кастрюлю с вишневым компотом, который готовила утром, и выплеснула содержимое мне в лицо.
Компот был липкий, сладкий и тёплый.
Он стекал по волосам, шее и под воротник.
Я стояла, онемев.
Красные капли падали на мою светлую блузку.
Стакан на столе остался целым. Я видела это отчётливо.
«Даже не думай краситься ещё раз!» — закричала она. «Я не хочу этого видеть в своём доме! Ты слышишь меня?»
Я вытерла лицо рукавом.
Компот был тёплый, не обжигающий. В этом она хотя бы не солгала.
Я достала телефон и набрала 112.
«Алло», — спокойно сказала я, глядя прямо в глаза Алле Петровне.
Вдруг вся злость ушла с её лица.
«Меня ударили. Мне плеснули компотом в лицо и оскорбили. Пожалуйста, приезжайте по этому адресу…»
«Компот?» — закричала она. «Ты что, глупая? Это же просто компот! Он был тёплый!»
«Я хочу написать заявление», — продолжила я. «За оскорбления и мелкое хулиганство.»
Вадим пришёл через час.
Полицейские уже составляли протокол. Алла Петровна рыдала, прижимая платок к глазам, и утверждала, что настоящая жертва она, что невестка была истерична и первой её оскорбила.
Вадим посмотрел на меня.
Моё лицо покраснело от сахара и оттого, что я тёрла его рукавом. Волосы были растрёпаны, а блузка промокла.
Он ничего не сказал.
«Что ты наделала?» — прошептал он, когда полицейские вышли в коридор. «Это моя мама. Ты могла просто уйти в свою комнату. Зачем ты вызвала полицию?»
Я посмотрела ему в глаза.
В них была только тревога.
И раздражение.
«Я ухожу.»
«Куда ты?»
«К подруге. Я здесь больше не останусь. И ты со мной не идёшь. Ты же останешься, правда? Потому что это твоя мама. Потому что тебя ждёт ужин.»
Я взяла новую помаду с полки в ванной.
Такую же, стоившую двести рублей.
Чистая и неиспользованная.
Я положила её в сумку.
Это была единственная вещь, которую я взяла.
Маленький красный тюбик.
Та самая вещь, которую она так ненавидела.
Я пошла жить к подруге. Через три дня сняла комнату в коммунальной квартире за городом.
Я подала на развод.
Вадим звонил много раз. Сначала угрожал. Потом умолял. Потом снова повторил:
«Мама старая. Это ты была неправа.»
Я молча слушала и завершала звонок.
Алла Петровна писала обо мне в социальных сетях. Утверждала, что у неё поднялось давление, что она не хотела этого делать, а я её спровоцировала.
Я не отвечала.
Потом она написала, что я — лицемерка, что у неё случился инфаркт.
Я прочитала это и не почувствовала ничего.
Никакой злости.
Никакой обиды.
Только пустоту.
Когда я вернулась за вещами, Вадим стоял у двери, глядя в пол.
Алла Петровна была в своей комнате, рыдая громко и наигранно.
Я взяла ту же красную помаду из шкафа в коридоре и повернулась к нему.
«Знаешь», — сказала я, глядя ему в глаза, — «я думала, что если всё стерплю, стану хорошей женой. Думала, что если буду молчать, тебе будет проще. Думала, если перестану красить губы, она, может быть, станет меня любить.»
Я замолчала.
«Я ошибалась. Она не хотела меня изменить. Она хотела меня уничтожить. И ты ей это позволил.»
Вадим поднял голову.
В его глазах были слёзы.
«Наташа, прости меня», — прошептал он.
«Поздно.»
Я вышла.
Был холодный осенний вечер.
Я достала помаду, открыла её и накрасила губы в темноте подъезда.
С той же аккуратностью, как и по утрам.
Я улыбнулась своему отражению в стеклянной двери.
Улыбка получилась кривой.
Но это была улыбка свободной женщины.
Я всё равно крашу губы каждый день.
А знаешь что?
Я снова вышла замуж.
На этот раз — за человека, который приносит мне кофе и целует мои красные губы даже тогда, когда нет времени на завтрак.
Ему нравится этот цвет.
Но в этом не мораль истории.
Дело не в том, что я встретила другого мужчину.
Дело в том, что я нашла себя.
И я вспомнила один урок, который усвоила дорогой ценой:
Человек, который просит тебя измениться, прежде чем сможет тебя полюбить, никогда по-настоящему тебя не полюбит.
Он просто ждёт, когда ты исчезнешь.
И чтобы выжить, не нужно становиться невидимой.
Нужно уйти.
И забери с собой свою помаду.